Цитата

Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое и правое дело <...> Вечен дух ненависти в борьбе за правое дело, и благодаря ему зло на земле не имеет конца.

Новости

Дата публикации: 08 июня 2020
Дата публикации: 04 февраля 2018
Дата публикации: 12 июля 2013
Дата публикации: 16 марта 2013

Вы здесь

Сигара и рояль. Глава 8. Германия, весна 1944 года.

Аватар пользователя Борис Кунин

Сигара и рояльАнна потом часто вспоминала того странного обер-лейтенанта, так и оставшегося для неё безымянным. Собственно, вся его «странность» заключалась в том, что он абсолютно не вписывался в глубоко засевший в мозгу образ врага, которого она ожидала увидеть, постоянно слушая советское радио и иногда читая  фронтовые газеты. Обычный среднестатистический мужчина не старше тридцати пяти лет, не испытывающий удовольствия от того, чем вынужден заниматься в последние три-четыре года. Вполне возможно, оставивший дома жену и детей и очень скучающий по ним. Явно не фанатик национал-социалистической идеи и превосходства немецкой нации над остальными народами. Однако, чувство долга, присяга…

Пробыв уже почти полгода в плену, Анна разделила всех немцев на несколько неравных по численности групп. В первую – не самую большую, кстати – входили убеждённые сторонники бесноватого ефрейтора. Именно они задавали тон и в гражданском обществе, и в армии. Но особенно их было много в расплодившихся, как грибы после дождя, карательных структурах: СС, гестапо, СД.

Особняком от них, за редким исключением, держались аристократы: потомственные военные, наследники многомиллионных состояний и фамильных замков. Да и большинство представителей научной и творческой интеллигенции тоже не горели желанием расписаться в полной преданности режиму.

Третью же группу составляло пассивное большинство. Как в армии, так и вне неё. Запуганное или задобренное – сути это не меняло. Нацистская верхушка делала всё, чтобы простые немцы стали жить лучше, чем до 1933 года. Достигалось это за счёт тотального ограбления оккупированных стран, а также «национализации» имущества (и денег в первую очередь) местных евреев. Которым вначале «вежливо», но настоятельно рекомендовали покинуть страну, а позже стали без лишних слов отправлять в газовые камеры. Решая, помимо уже упомянутого, ещё и жилищную проблему.

Сносное состояние дел в экономике помогал поддерживать и изнурительный труд сотен тысяч военнопленных из разных стран Европы. Свидетелем и участником которого пришлось стать и капитану медицинской службы (уже, скорее всего, бывшему) Анне Каминской.

Тогда, в конце октября 43-го, после того, как немецкий врач вправил ей вывихнутую руку, Анна ещё почти неделю пробыла вблизи передовой. И каждый день её вызывали на допрос.

Сидевший за девственно чистым письменным столом мужчина в чёрной форме был совершенно не похож на того обер-лейтенанта, с которым судьба  свела Каминскую в первые минуты немецкого плена. То есть, внешне они оба как раз были яркими представителями «чистокровных арийцев»: под метр девяносто ростом, светловолосые, подтянутые. Хоть для агитационного плаката вместе фотографируй.

Впрочем, рядом они бы смотрелись, как элитный арабский скакун и сельская кляча, запряжённая в поминутно скрипящую телегу. За спиной обер-лейтенанта, скорее всего, стояли, как минимум, десять поколений благородных, высокообразованных и богатых предков. А сейчас перед Анной в эсесовской форме сидел максимум сын булочника или деревенского священника.

Он с минуту плотоядно рассматривал стоящую перед столом молодую женщину, а потом внезапно рявкнул по-русски:

- Ти есть большевик?

- Я – хирург. И неплохо понимаю немецкий язык.

- О-о, большевицкая шлюшка знает язык великой немецкой нации!

- Знаю… И я не шлюха…

У Каминской дико болела голова, вывихнутая рука тоже временами напоминала о себе. Она практически не спала ночью, почти сутки ничего не ела. И Анне было абсолютно всё равно, что будет с ней дальше. Точнее, она ясно представляла себе это «дальше» и в данный момент желала только одного: чтобы всё скорее закончилось.

А эсесовец откровенно наслаждался неожиданно выпавшей возможностью:

- Да, ладно, мне-то можешь не врать. Я же твой муж… Который кстати, с удовольствием трахает где-нибудь молоденьких медсестёр. Ты же баба фигуристая, красивая. Любой нормальный мужик не откажется согреть тебя холодной осенней ночью. Охотно верю, что даёшь ты не всем, но что это меняет в принципе? Война всё спишет.

 Конечно, Анна могла бы сказать этому самовлюблённому самцу, что её муж погиб несколько лет назад и с тех пор у неё не было ни одного мужчины. Что далеко не все женщины на фронте забыли о чести и спали с первыми попавшимися мужиками, потому что завтра у них уже может не быть. Она могла бы рассказать о горячей любви, вспыхивавшей иногда яркой кометой, и, так же, как комета, быстро угасшей, потому что один из двоих в одночасье навсегда остался на поле боя.

Могла бы… Но в ответ лишь устало повторила:

- Я не шлюха.

- Ну, так сейчас ею станешь!

Эсесовец резко вскочил из-за стола, в несколько стремительных шагов подскочил к Каминской, одним движением развернул её и повалил спиной на стол. Одна рука рванула пуговицы на гимнастерке, а вторая потянула вверх форменную юбку. Анна запоздало попыталась вырваться, но с таким бугаём она вряд ли совладала бы, даже не будучи контуженной, донельзя усталой и фактически однорукой. Кричать же было совершенно бесполезно.

Единственное, что она могла в этот момент сделать, так это закрыть глаза, чтобы хотя бы ничего не видеть. Ещё бы и уши было неплохо заткнуть, но они-то и услышали спасительную – как оказалось через мгновение – трель телефонного звонка. Придерживая рукой расстёгнутые брюки, эсесовец грубо оттолкнул женщину в сторону и схватил трубку:

- Так точно, господин группенфюрер! Да! Я всё понял. Будет исполнено!

- Повезло тебе сегодня, большевицкая сучка! Но мы ещё с тобой встретимся. А сейчас пошла вон… Гюнтер! – крикнул эсесовец в сторону закрытой двери, лихорадочно приводя себя в порядок.

Появившийся в дверях солдат равнодушно скользнул взглядом по измятой юбке, гимнастёрке с оторванными пуговицами, с трудом прикрывающей небольшую крепкую грудь и ткнул дулом автомата между лопаток: «Вперед!».

На следующее утро Анна шла на допрос, как на гильотину, но давешнего эсесовца к её неописуемой радости в кабинете не оказалось. Вместо него за столом сидел полненький, рано полысевший мужчина в обычной армейской форме. Он сразу же предложил женщине стул и буквально забросал самыми различными вопросами: где училась, где работала, есть ли семья, откуда знает немецкий. Смысла столь пристального интереса к своей биографии Каминская сразу не поняла, но старалась отвечать спокойно и кратко.

И во все последующие дни вопросы также не отличались особым разнообразием. Менялись только мужчины, их задававшие. Чаще они были в чёрной форме, иногда – в обычной, общевойсковой.

Разбираться в немецких знаках различия, эмблемах и нашивках Анна, естественно, не умела, а спрашивавшие не утруждали себя излишними церемониями. Как, впрочем, никто больше не пытался её изнасиловать.

Так что, если не считать того инцидента, обращались с ней, в принципе, нормально. В смысле – никак. Не били, не морили голодом, но номер «люкс» или блюда из  ресторана тоже не предлагали. И всему «виной» – Анна не сразу это поняла – был её отличный немецкий.

Через три дня у неё появились коллеги. Еще две молодые женщины: медсестра Оксана Гавриленко и радистка Ирина Турищева. Обе тоже владели немецким, хотя и не так хорошо, как Анна. На допросах им задавали аналогичные вопросы: прощупывали на предмет использования в качестве разведчиц. Или – шпионок. Ну, это уж смотря с какой стороны смотреть.

И быстро поняли, что толку от них в данном амплуа будет мало. То есть – никакого. Или провалятся в первые же часы, или (что более вероятно) сами сдадутся Смершу. Не взирая на вероятную отправку в Сибирь или расстрел на месте, как предателей Родины.

Как-то вечером, после очередного допроса, Оксана, крепко сбитая, черноволосая и темноглазая уроженка Житомирщины, так прокомментировала тщетные попытки очередного «следователя» в чёрной форме:

- И шо он мени мозги парыть? – её русский язык как минимум на половину состоял из украинского с вкраплением белорусских и польских слов. – Шпиёнку знайшол. Больш двух гадин размавлял, а я ничога ни зразумела. Кали б курвай загадал працавать – то ладна. Кепска, але зразумела. А то здрадницай…*

_______

* И что он мне мозги парит? Шпионку нашёл. Больше двух часов разговаривал, а я ничего не поняла. Если бы проституткой приказал работать – это ладно. Скверно, но понятно. А то предательницей…

Родившаяся и выросшая в Белоруссии Каминская ее понимала без труда, а вот сибирячка Турищева постоянно злилась:

- И что, Оксана, у тебя за русский язык? Половину слов не понять.

- А кали я магла? Москали до нас тольки у 39-м прыйшли. Чатыри роки усяго. Да и працавать трэба было.*

- Ира, ты, если не понимаешь, у меня спрашивай, - спешила погасить скандал в зародыше Анна. – Да нам сейчас не русский, а немецкий нужен. Вон солдат наших в продуваемом всеми ветрами сарае держат, а нас – почти как принцесс. В полевых условиях, правда.

.- Да, зачем-то мы фашистам нужны, - соглашалась с ней Ирина. – Раз до сих пор не расстреляли и даже не изнасиловали по первости.

_- Это мы скоро узнаем. Наши вот-вот широкомасштабное наступление начнут. Так что, если нас в эту землю не положат – отправят в Германию. Там и посмотрим.

Эшелон с русскими военнопленными и тяжелоранеными солдатами вермахта отправился на запад рано утром. Оксану с Анной приставили помогать немецким врачам и медсестрам. Да и Ирину не стали с ними разлучать – она мыла полы в санитарных вагонах, выносила на коротких стоянках мусор и отходы.

В Ганновере всех троих пересадили в вагон к пленным красноармейцам, который перецепили к товарному составу, шедшему куда-то на север страны. Обрадованные неожиданным гостьям, мужчины тут же освободили им лучшие места и рассказали, что «пассажиров» этого вагона ещё в Белоруссии отбирали по состоянию здоровья. На глаз, конечно, но очень тщательно – Германия остро нуждалась в бесплатной рабочей силе.

Завод по производству артиллерийских снарядов располагался на окраине небольшого тихого городка в Emsland’е. Так местные жители издавна называли этот район недалеко от Северного моря.

Все трудоёмкие и неквалифицированные работы выполняли военнопленные. А командовали, естественно, немцы. Как правило, в военной форме и с офицерскими погонами. Хотя большинство инженеров были все же гражданскими.

Как и в дороге, женщин определили в местную санчасть: Анну и Оксану медсёстрами, а Ирину – опять к швабре и тряпке.

- Это что, мне теперь до конца войны пыль грести и полы с окнами драить, - каждое утро бурчала она.

Ну, почему же, - не сдержалась как-то Каминская, - можешь отказаться. Отправят в концлагерь – там газовые камеры есть. А в некоторых, говорят, ещё и публичные дома устраивают. «Подпольные». Чтобы начальство не знало, что чистокровные арийцы «недочеловеков» вечерами трахают. Ты вполне подойдёшь: пышнотелая, белокожая, с высокой грудью. На несколько месяцев… Может быть, на полгода. А как поизносишься – в крематорий. Так что, решай!

Турищеву подобная перспектива, похоже, не воодушевила, и утреннее нытье прекратилось.

Врач и медсестра, ведавшая параллельно всей необходимой бумажной работой, впервые появились на заводе в середине 43-го. До этого заболевших или получивших травму рабочих из числа военнопленных без затей отправляли в лагерь, а на их место доставляли новых. Но когда дела на Восточном фронте стали идти всё хуже и хуже, заводское начальство, включая и кураторов из СС, поняло, что кадры надо беречь. План выпуска продукции никто не собирался уменьшать: армии было нужно всё больше снарядов.

Тогда на территории завода и открыли медицинский кабинет, разросшийся за это время до размеров сельской поликлиники (по советским меркам), включая даже небольшую, но достаточно хорошо оборудованную и оснащенную операционную. Чему Анна была особенно рада. Имелись также две больничные палаты по четыре кровати в каждой.

Отношения с немецкими коллегами складывались непросто. Медсестра была убежденной национал-социалисткой (и, очень похоже, нетрадиционной сексуальной ориентации) и пленных славянок старалась не замечать, всем своим видом и поведением показывая, что дай ей волю, она бы уж развернулась по полной. К счастью для молодых женщин врача она побаивалась, а последнее слово было всё-таки за ним.

Отто Бергман был из семьи потомственных врачей и придерживался, насколько это возможно в те годы, либеральных взглядов. То есть, на людях доктор всегда вёл себя так, чтобы ни у кого не _______

* А когда я могла? Русские к нам только в 39-м пришли. Четыре года всего. Да и работать нужно было.

возникло и тени сомнения в его полной лояльности существующему режиму. Оставаясь же с глазу на глаз с Оксаной или Анной, герр Бергман был очень даже не прочь поговорить. И не всегда на сугубо медицинские темы. Тем более что языкового барьера не существовало.

По специальности он был терапевт, хотя за годы войны немного поднаторел и практической хирургии. Благо, тренироваться было на ком. Однако, когда одному из рабочих острым осколком штампа почти пополам перерезало ногу, доктор Бергман только сожалеющее развёл руками, сказав, что может только остановить обильное кровотечение и вколоть обезболивающее. И тогда Анна попросила разрешить ей попытать счастья.

Она трудилась несколько часов и по окончании операции была абсолютно уверена, что при соответствующем уходе пациент через некоторое время сможет не только опираться на раненую ногу, но и ходить почти не хромая.

Увы, несчастного на следующий день всё равно отправили в лагерь, но авторитет Каминской в глазах окружающих (и не только коллег) значительно вырос. Даже стерва-медсестра стала смотреть на неё совершенно иначе.

В общем, когда за медицинской помощью обратился молодой ещё мужчина в форме капитана вермахта, Анна в первый момент не сильно удивилась. Хотя минутой позже серьезно задумалась.

Случайно так получилось или нет, но в этот день Бергман на службе отсутствовал: уехал куда-то по своим делам. Проблема у капитана была не то, чтобы пустяковая, но, уж точно, не требующая немедленного хирургического вмешательства. И, самое главное, этот капитан, если Каминской не изменяла память, числился кем-то вроде начальника охраны.

Помимо подразделения СС, бдительного следившего исключительно за военнопленными, на заводе имелась ещё и собственная военизированная охрана, состоящая в основном из так называемого «народного ополчения». Людей либо по возрасту, либо по состоянию здоровья не годных к службе на передовой. В их функции входила внешняя охрана объекта и – при необходимости – посильная помощь «коллегам» в чёрной форме с черепами на петлицах.

То ли этот капитан о чём-то догадался по настороженному молчанию женщины, то ли шёл с уже заранее заготовленными словами, однако он сразу постарался объяснить цель  и причину своего неожиданного визита, вроде бы даже слегка оправдываясь:

- Пон-нимаете, у меня н-нарыв на правой руке. Засорил как-то цар-рапину, думал – само пройдет. А ехать в соседний гор-род н-нет времени, да и зачем, если на службе есть отличный хир-рург. И всё н-необходимое – тоже. Да, забыл представиться: кап-питан Вильгельм фон Бломберг.

Он говорил негромким мягким голосом, немного заикаясь, что могло быть следствием врожденного дефекта речи, сильного нервного потрясения или просто волнения от встречи с привлекательной молодой женщиной.

Э-э, куда это тебя, мать, понесло? «Молодую и привлекательную». Да я для него не многим отличаюсь от окружающей мебели. Если отличаюсь вообще. Так, одушевленный хирургический инструмент… А капитан-то ничего. Чуть старше меня, наверное. Высокий, подтянутый, холеный, я бы даже сказала. И в глазах ум, а не фанатичный блеск… О чём это я? Надо нарыв вскрывать, а не сопли распускать… Нашла время и место.

Анна сделала всё быстро и квалифицированно, одновременно сдерживая дрожь в руках и пытаясь хоть как-то заставить шевелиться внезапно задеревеневший язык. Удалось это только, когда капитан уже подходил к дверям.

- Теперь вам надо каждые два дня приходить на перевязку, герр Бломберг, - с трудом выговорила Каминская ему в спину и моментально отвернулась, якобы занятая неотложными делами.

Перевязку Анна делала капитану в присутствии Бергмана, который потом не преминул поведать ей о личной драме необычного пациента.

- Вильгельм фон Бломберг – потомственный военный, аристократ. Их фамильная усадьба была недалеко отсюда. Да, была… В прошлом году бомба попала прямо в дом. Его родители, жена, сын… С тех пор он немного заикается. Живёт в офицерской гостинице рядом с заводом и сторонится людей. Только служба. Даже в кафе не ходит – сам готовит. Я ему давно говорил, чтобы зашёл со своей рукой – только отмахивался. И вдруг сам явился. Странно. Хотя… Может быть, захотел на вас ближе посмотреть. Мы как-то с ним обедали вместе, так он сказал, что красивых женщин на завод привезли. Жалко, если погибнут ни за что…

Русская, газета, журнал, пресса, реклама в Германии
Русские газеты и журналы (реклама в прессе) в Европе